Сходить с тобой?
— Не, справлюсь, — покачал я головой. — А где поговорить можно будет?
— В переговорной, двадцать третья дверь.
Поблагодарив, я покинул временное пристанище.
На стульчике у входа — дядя Дима, и он меня спрашивать не стал, присоединившись явочным порядком. Ничего не поделать.
— Как вам здешний климат, дядь Дим?
— Духота, — честно ответил он. — Но в джунглях — хуже.
— В каких именно джунглях спрашивать смысла нет? — уточнил я.
— Нет, — с улыбкой кивнул он.
— Приду к власти и посмотрю, — пообещал я сам себе.
— Посмотри! — гоготнув, одобрил он.
Постучали в дверь.
— С товарищем Нисимурой в непредвиденной ситуации я справлюсь, — показал я КГБшнику «спецручку».
— Извини, у меня приказ, — покачал он головой.
— Держите тогда, — передал ему спецсредство.
— Юморист! — припечатал он меня, не приняв подарка.
Пока мы разговаривали, за дверью происходила суета и раздавались шепотки, самые громкие — мужские. Далее последовали шаги, и на пороге появился одетый в костюм и успевший причесаться Каташи Ичирович, за спиной которого — жена в бело-оранжевом Советском платье в полосочку и Сойка — последняя в синей футболке и серой юбке. Под глазами — глубокие тени, вид в целом бледный, в глазах — тоска.
Прислушался к себе — ничего кроме жалости не осталось. Прошла любовь, как ничего и не было.
— Коничива, товарищи, — поздоровался с главой семьи за руку, кивнул дамам. — Каташи Ичирович, можно с вами поговорить наедине? Это недолго, но очень важно.
— Коничива. Конечно, Сергей, — кивнул он.
Мама Сойки добавила к его словам свое приветствие, а Саяка промолчала, старательно глядя на мои ботинки. Прости, девочка, но твой вид слишком красноречив — тебе в Японии ожидаемо-плохо, поэтому и говорить нам не о чем.
В неловком молчании наша тройка добралась до переговорной, дядя Дима закрыл дверь изнутри, мы с японским товарищем уселись за стол друг напротив друга, и я начал непростой разговор:
— Прежде всего позвольте принести вам свои искренние извинения за мой неуместный звонок в МИД, — поклон. — Это — не оправдание, но я хотел как лучше.
— Вы не виноваты, Сергей, — отвесил он поклон ответный — поглубже. — Это я должен извиняться за то, что не смог воспитать свою дочь должным образом.
Кивнув, я продолжил.
— Как бы там ни было, но жизнь продолжается. Я никогда и не в чем не винил ни вас с женой, ни Саяку. Я предпочитаю смотреть в будущее, а не прошлое, и именно об этом я и хотел с вами поговорить.
— Я выслушаю все, что вы посчитаете нужным мне сказать, Сергей.
— Скажите, Каташи Ичирович — вам нравится жить в Японии?
— Япония — наша Родина! — он гордо вскинул подбородок, блеснув глазами.
— Я спрашивал о другом, — развел я руками. — Ваша дочь выглядит глубоко несчастной и сломленной. Ваша жена смотрела на меня с надеждой, а вы — прятали глаза, словно расписываясь в собственной несостоятельности в качестве отца и мужчины.
— Простите, Сергей, но вы — слишком молоды, чтобы судить о таких вещах. Моя семья счастлива жить в Японии, — с вежливой улыбкой и предельно мягким тоном нахамил он.
— Я запрашивал информацию, — вздохнул я. — У Саяки здесь нет друзей, она старается изо всех сил, но учится плохо. Ее казавшийся идеальным там, за океаном японский здесь все считают никчемным, ее успеваемость просела, и после окончания школы ни в одно приличное учебное заведение ее не примут. Единственное ее сильное место — английский язык. Вы живете втроем в крохотной комнатушке, без малейших перспектив в будущем. Я достаточно взрослый, чтобы понять — ваше решение превратило жизнь вашей дочери в катастрофу! Вы — худший отец из всех, кого я знаю, и то, что Саяка меня отвергла — самая меньшая из ваших проблем. В конце концов — это ее право.
— Может я и плохой муж и отец, но придавать значение словам ребенка не намерен! — парировал Каташи Ичирович.
Вздохнув, я пошел другим путем:
— Я каждый день думаю о ней, Каташи Ичирович. Не потому что люблю, а потому что считаю себя виноватым во всем случившемся. Это — тяжелый груз на моей душе, и он мне мешает идти вперед. Простите мне мой эгоизм, но я очень прошу вас прислушаться к моей детской просьбе и переехать в Швейцарию! — низкий поклон.
— Я согласен, — удивил вредный япошка. — Могу ли я себе позволить ответную эгоистичную просьбу?
— Разумеется, Каташи Ичирович.
— Моя дочь устала жить в посольстве, — толсто намекнул он.
Да ради бога!
— Я обещаю вам позаботиться о доме для вашей семьи, — тряхнул я мошной.
Тоже мне деньги. Хорошо, что мне не придется напрягать административный ресурс и лишать придурка родительских прав — они же граждане СССР, так что отобрать у него жену и дочь с последующим переселением куда захочу вообще не проблема. Но это — крайний и откровенно скотский вариант.
— Спасибо за понимание, Каташи Ичирович. Теперь я буду спать спокойно, — с поклоном поблагодарил я.
— До свидания, — он поднялся на ноги, отвесил формальный поклон и покинул помещение.
— Прогнул тебя япошка, — заметил дядя Дима.
— Осуждаете?
— Вовсе нет, — покачал он головой. — Главное — результат.
— Главное — результат, — кивнул я. — Цитируя бывшего главу КГБ: «в нашей работе нужно и нападать, и отступать». Учитывая, кем этот самый глава КГБ стал теперь, в его словах сомневаться нет смысла.
— Юрий Владимирович — умный мужик, и равняться на него надо, — одобрил подход дядя Дима, и мы пошли «домой».
Оставив телохранителя на стуле, вошел в комнату и немного полюбовался спящей Виталиной — устала, бедняжка, а в самолетах спит плохо и беспокойно. Пускай спит, а я мешать не буду. Вышел обратно и с извиняющейся миной развел руками в ответ на недоуменный взгляд КГБшника:
— Возникло свободное время. Пойдемте товарища посла побеспокоим.
— Все лучше, чем в стену смотреть, — с улыбкой поднялся он.
— А вы, извините, когда в стену смотрите, о чем думаете? — спросил я по пути на верхний этаж. — Просто любопытно.
— Обычно — не о чем, — пожал он плечами. — Иногда — о своем, личном.
— Не скучно?
— Скука значит, что все хорошо, — нейтрально ответил он.
— И ведь не поспоришь, — вздохнул я. — А у вас дома телевизор цветной или черно-белый?
— А тебе зачем? — спросил он.
— Дарить не стану, — пообещал я. — Мне товарищ Цвигун запретил.
— Да мне и не надо — цветной купил в мае, — улыбнулся он.
— А до этого черно-белый был?
— Был.
— После перехода на цветное телевидение сны цветные стали?
КГБшник задумался, осознал и вытаращил на меня глаза.
— Феномен! — с улыбкой развел я руками. — У меня уже на три сотни людей статистика есть — в основном премированные совхозники. Все, как один, начав смотреть цветное телевидение, заметили, что сны тоже раскрасились.
— Почему? — спросил он.
— Хрен его знает, — честно признался я. — Академикам потом отнесу, может и разберутся.
— Я думал ты все знаешь, — ухмыльнулся он.
— Даже не близко, — покачал я головой. — И еще один феномен есть, но сначала вопрос — чем запомнилось выступление Никиты Сергеевича в ООН во времена Карибского кризиса?
— Стучал ботинком по трибуне, но ты этот миф в документальном фильме уже развенчал, — ответил дядя Дима.
— А до того как развенчал — так считали почти все, — кивнул я. — И за рубежом точно так же. При этом — ни одного документально подтверждения, кто-то слух бросил и понеслась. Как будто глобальное когнитивное искажение, причем я в архивах нашел ряд интервью, где даже полностью лояльные к СССР очевидцы это подтверждали, полностью игнорируя официальную хронику. Найду еще несколько таких случаев и напишу научно-популярную статью на эту тему. Назову «эффект Хрущева».
Потому что «эффект Манделы» еще не зародился, можно переиначить как мне надо. Сам Мандела сейчас в тюрьме сидит, пострадав за борьбу против апартеида. Поморщился — рано или поздно придется и Африкой заняться, а я туда ни ухом ни рылом в прошлой жизни — так, по верхам. Сложный и очень грустный регион.
Условным стуком постучал в дверь посла, которому по должности положены две комнаты и отдельный санузел, не без ехидного удовольствия послушал панический топот, и Олег Александрович, одетый в сатиновые трусы с ромашками и майку-«алкоголичку» (промо Родиной повеяло!) открыл дверь со словами:
— Что случилось?
— Ничего, Олег Александрович, — покачал я головой.
Дядя Дима весело и незаметно для посла мне подмигнул, оценив комичность ситуации.
— Извините за поздний визит, но я хотел спросить — во сколько у вас тут отбой?
Убрав с лица беспокойство, посол вежливо ответил:
— У нас же не пионерлагерь, Сережа! Кто во сколько хочет, тот так и ложится, — посмотрел на часы. — И вовсе это не «поздний визит» — половина девятого только, все еще бодрствуют.
— А к кому тогда можно обратиться по поводу сбора ребят в зале для приемов? Я в самолете выспался, а делать нечего, — с виноватой улыбкой
